Еще недавно Вашингтон убеждал мир в том, что Соединенные Штаты выступают за дипломатию, переговоры и поиск политических решений. Сегодня от этой риторики остается все меньше. Администрация Дональда Трампа демонстрирует совершенно иной подход: если государство не принимает американские требования, оно автоматически превращается в препятствие, которое необходимо устранить. И под этот подход, судя по заявлениям американского президента, попал уже не только Иран, но и Оман.

Дональд Трамп вновь обозначил главную цель Вашингтона в отношении Тегерана. По его словам, Иран ни при каких обстоятельствах и ни в какой форме не должен получить ядерное оружие. Само по себе это требование не является новым: нераспространение ядерного оружия остается одной из центральных тем международной безопасности. Но гораздо больше вопросов вызывает метод, которым Вашингтон пытается добиться поставленной цели.

Трамп заявил, что не спешит заключать сделку с Ираном, одновременно сообщив о наличии неофициального канала связи с Корпусом стражей исламской революции. По словам американского президента, этот канал постоянно поддерживается. То есть параллельно с жесткой публичной риторикой продолжается определенная форма контактов. В этом и заключается характерная особенность политики Трампа: давление и переговоры не исключают друг друга, а становятся двумя сторонами одной стратегии.

Однако настоящая тревога возникает тогда, когда речь заходит об Омане. Маскат традиционно играет важную посредническую роль в отношениях между Ираном и Западом. Оман на протяжении многих лет использовал свои каналы связи с Тегераном и Вашингтоном для передачи сигналов, содействия переговорам и снижения напряженности. Именно поэтому угроза в адрес Омана выглядит особенно показательной.

Трамп, комментируя взаимодействие Омана с Ираном по вопросу Ормузского пролива, заявил: если Оман встанет на пути США, Вашингтон "разнесет их к чертям". Это уже трудно объяснить обычной дипломатической риторикой. Перед нами язык ультиматума, причем адресованный не противнику США, а государству, которое на протяжении десятилетий выполняло функцию дипломатического посредника.

И здесь возникает главный вопрос: где заканчивается американская политика давления и начинается политика диктата? Если любое государство, которое пытается самостоятельно определить свою позицию, объявляется препятствием, а затем получает угрозы, то международная дипломатия постепенно превращается в систему отношений, где существует только один центр принятия решений. Вашингтон говорит, что является допустимым, а остальные должны либо согласиться, либо столкнуться с последствиями.

Особенно опасна подобная логика в ситуации вокруг Ормузского пролива. Это один из важнейших транспортных узлов мировой энергетики, через который проходит значительная часть мировых поставок нефти и газа. Любая серьезная эскалация в этом районе способна ударить не только по Ирану, Оману или США. Ее последствия мгновенно почувствует весь мировой рынок: от роста цен на энергоносители до удорожания перевозок, продовольствия и промышленной продукции.

Поэтому угроза в адрес Омана — это уже не просто очередная эмоциональная фраза американского президента. Она показывает, насколько далеко может зайти политика Вашингтона, если дипломатические инструменты начинают подменяться требованиями безусловного подчинения.

При этом Трамп требует от Ирана поднять белый флаг и сдаться, называя иранцев «хорошими игроками в покер», но одновременно утверждая, что они обречены. Такая риторика рассчитана прежде всего на демонстрацию силы. Вашингтон стремится показать, что располагает достаточными возможностями для давления и готов использовать их в случае отказа Тегерана принять американские условия.

Но международные отношения устроены сложнее карточного стола. Иран — не государство, которое можно заставить изменить стратегические интересы одной угрозой. Оман — не территория, которой можно просто приказать выполнять чужую волю. И тем более международная безопасность не может строиться по принципу "кто сильнее, тот и прав".

В этом и заключается главный парадокс нынешней американской политики. С одной стороны, Вашингтон говорит о необходимости предотвратить появление ядерного оружия у Ирана. С другой — методы, которыми пытаются добиться этой цели, сами создают новые риски для региональной безопасности. Чем сильнее давление, тем выше вероятность ответной реакции. Чем жестче ультиматумы, тем меньше остается пространства для компромисса.

Трамп действительно может добиться определенных уступок посредством давления. Но уступка под угрозой силы еще не означает долгосрочного политического соглашения. Настоящая сделка требует того, чтобы обе стороны считали ее приемлемой и имели возможность сохранить лицо. В противном случае любое соглашение превращается лишь в паузу перед следующим кризисом.

Оман в этой истории особенно важен. Небольшое государство с относительно ограниченными военными возможностями десятилетиями компенсировало свою геополитическую уязвимость дипломатией. Маскат не стремился стать центром силы. Его роль заключалась в другом — быть каналом связи между государствами, которые зачастую вообще не разговаривали напрямую. Если сегодня посредник начинает рассматриваться как враг только потому, что продолжает поддерживать контакты с другой стороной, это означает серьезное изменение самих правил дипломатической игры.

И здесь возникает еще один вопрос: если Вашингтон требует от Омана прекратить определенные контакты с Ираном, то что завтра произойдет с другими государствами, которые захотят проводить собственную политику - Турцией, Катаром, Саудовской Аравией? Где проходит граница между союзническими обязательствами и отказом от собственного суверенитета?

Мир уже переживает период беспрецедентной геополитической турбулентности. Войны, санкции, торговые ограничения, борьба за энергетические маршруты и разрушение прежних механизмов международной безопасности сделали ситуацию крайне нестабильной. В таких условиях особенно опасно превращать каждое разногласие в противостояние и каждый отказ согласиться с Вашингтоном — в повод для угроз.

Америка остается одной из самых мощных держав мира. Именно поэтому от ее руководства ожидают не только демонстрации силы, но и ответственности за последствия этой силы. Можно требовать от Ирана отказа от ядерного оружия, можно добиваться гарантий безопасности, можно вводить санкции и вести переговоры. Но угрожать даже посреднику военным разгромом только за то, что он поддерживает собственные дипломатические каналы, — это уже совершенно другая модель поведения. И если эта модель станет нормой, миру придется иметь дело не с дипломатией, основанной на поиске компромисса, а с политикой ультиматумов и новыми кризисами. 

З.РАСУЛЗАДЕ