Исполняется четыре года с начала полномасштабной войны в Украине — события, которое радикально изменило архитектуру безопасности в Европе, повлияло на мировую экономику и переформатировало баланс сил в международной системе. За это время конфликт вышел далеко за рамки двустороннего противостояния между Киевом и Москвой, превратившись в центральный узел глобальной геополитики. Он стал испытанием для НАТО, вызовом для Европейского союза, фактором стратегической консолидации России и одновременно катализатором глубокой трансформации американской внешней политики.

По мере затягивания войны все громче звучит вопрос: могла ли она быть предотвращена? И если да — на каком этапе дипломатия уступила место силовому сценарию?

Корни кризиса лежат в столкновении стратегических логик. Москва на протяжении многих лет утверждала, что расширение НАТО к ее границам представляет прямую угрозу национальной безопасности. Российская позиция опиралась на тезис о «неделимой безопасности» в Европе, согласно которому усиление одного военно-политического блока не должно происходить за счет другого. В конце 2021 года Россия потребовала юридически закрепленных гарантий невступления Украины в НАТО, отказа от дальнейшего расширения альянса и пересмотра военной инфраструктуры Восточной Европы до параметров 1997 года.

С американской точки зрения такие требования означали фактическое признание сферы влияния и пересмотр принципа, лежащего в основе постхолодной архитектуры безопасности: каждое государство вправе самостоятельно определять свои союзы и внешнеполитический курс. Вашингтон исходил из того, что отказ от политики «открытых дверей» НАТО создаст опасный прецедент — право крупной державы блокировать стратегический выбор соседей. Для США вопрос был не только об Украине, но о доверии союзников к американским гарантиям и о целостности всей системы трансатлантической безопасности.

Таким образом, уже на концептуальном уровне столкнулись две несовместимые парадигмы: безопасность через ограничение расширения и безопасность через суверенный выбор. Украина оказалась в эпицентре этого столкновения. После 2014 года Киев рассматривал евроатлантическую интеграцию как гарантию выживания и способ закрепить собственную государственность. События в Крыму и на Донбассе разрушили остатки доверия между сторонами, а внутри Украины усилился общественный запрос на окончательный геополитический разрыв с Россией. При этом реальные перспективы быстрого вступления в НАТО оставались неопределенными, что создавало стратегическую «серую зону» — наиболее опасное состояние с точки зрения теории международной безопасности.

Были ли окна возможностей? Конец 2021 года стал критической точкой. Россия направила проекты договоров о гарантиях безопасности. Ответ Запада был частично отрицательным: обсуждение второстепенных пунктов допускалось, но отказ от принципа «открытых дверей» исключался. Критики западной линии утверждают, что временный нейтральный статус Украины и многосторонние гарантии безопасности могли бы стать компромиссом, позволив «заморозить» наиболее чувствительный вопрос. Сторонники американской позиции настаивают, что проблема выходила далеко за рамки формального статуса Украины и касалась пересмотра всей системы европейской безопасности, а потому уступки лишь отсрочили бы кризис.

С приходом к власти Дональда Трампа американская риторика в отношении украинской войны претерпела изменения. Трамп неоднократно заявлял, что при его президентстве конфликт не начался бы, подчеркивая необходимость «заключить сделку» и остановить боевые действия. Его подход строится на идее прагматичного урегулирования, где приоритетом становится прекращение войны, даже если это требует болезненных компромиссов. В его заявлениях прослеживается скепсис в отношении бесконечной военной поддержки и стремление сократить прямую вовлеченность США, переложив большую часть ответственности на европейских союзников.

Назначение Стива Уиткоффа в качестве специального представителя по внешнеполитическим вопросам усилило акцент на переговорном треке. Уиткофф, известный как сторонник личной дипломатии и прямых контактов, транслирует установку на поиск каналов коммуникации даже в условиях глубокого кризиса доверия. В американской дискуссии все отчетливее звучит идея, что война не может завершиться исключительно военным путем и потребует политического компромисса. При этом официальная позиция США по-прежнему подчеркивает поддержку суверенитета Украины и ее права определять условия возможных переговоров.

Структурные причины конфликта выходят за пределы дипломатических разногласий конца 2021 года. Энергетическая конкуренция, трансформация европейского газового рынка, борьба за транспортные коридоры, милитаризация Восточной Европы, усиление российско-китайского взаимодействия — все это стало частью более широкой геополитической перестройки. Украина оказалась не только самостоятельным субъектом, но и ареной соперничества моделей развития и стратегических приоритетов.

Четыре года войны продемонстрировали масштаб последствий: санкционная конфронтация, рост военных расходов в Европе, расширение НАТО, перестройка глобальных логистических цепочек. Конфликт ускорил формирование многополярной системы, в которой прежние механизмы сдерживания и диалога оказались недостаточными.

Была ли война неизбежной? История редко допускает категорические ответы. Вероятно, существовали моменты, когда интенсивная дипломатия могла снизить риски эскалации. Но столь же вероятно, что взаимное недоверие и несовместимые представления о справедливом порядке сделали компромисс политически невозможным.

Четырехлетняя годовщина — это не только дата памяти и оценки потерь. Это момент стратегического переосмысления. Безопасность в Европе не может быть устойчивой без учета интересов всех сторон, но она также не может строиться на ограничении суверенитета государств. Найти баланс между этими принципами — задача, от решения которой зависит, станет ли нынешняя война последним крупным конфликтом эпохи постхолодной трансформации или лишь прологом для новых кризисов.

Р.ВЕЛИЕВ