Призыв Резы Пехлеви, сына последнего шаха Ирана, к массовым протестам и «решающей битве» за будущее страны вновь продемонстрировал разрыв между политической реальностью Ирана и представлениями о нем за пределами страны. Громкие заявления, обращения к армии, обещания «национального референдума» и «конституционного собрания» выглядят эффектно, но по своей сути являются риторическим жестом фигуры, лишенной реальных рычагов влияния. Проект Пехлеви — это не альтернатива исламской республике, а символическая конструкция, удобная для внешних игроков и части эмиграции, но почти полностью оторванная от внутренней иранской динамики.

Монархия — это не генетическая память и не фамильное право, а система власти, опирающаяся на элиты, силовые структуры и общественный консенсус. У Пехлеви нет ни первого, ни второго, ни третьего. Его сторонники почти полностью сосредоточены в эмиграции. Внутри Ирана монархические настроения маргинальны. Более того, сама идея реставрации шахской власти воспринимается значительной частью общества как анахронизм, связанный с репрессиями, социальным неравенством и внешней зависимостью эпохи его отца. Для молодого иранского поколения Пехлеви — это не образ будущего, а тень прошлого, не имеющая эмоциональной или политической притягательности.

Отдельного внимания заслуживает идеологическая подкладка проекта Пехлеви. За внешне нейтральными разговорами о «гражданском государстве» и «демократическом выборе» скрывается старая и хорошо знакомая конструкция — персидский централизм и культурный шовинизм, характерные для шахской эпохи. В модели Пехлеви Иран вновь мыслится как унитарное государство с доминированием персидской идентичности, где этническое и культурное многообразие — азербайджанцы, курды, белуджи, арабы — отодвигается на периферию. Этот аспект делает проект Пехлеви токсичным не только для исламской республики, но и для значительной части иранского общества. Современные протесты в Иране носят не монархический, а социальный и региональный характер. Они связаны с экономикой, правами женщин, свободами, неравенством, но никак не с желанием вернуться к шахскому прошлому.

Реза Пехлеви десятилетиями живет за пределами Ирана и существует в политическом пространстве, сформированном западными медиа, аналитическими центрами и диаспорой. Его влияние — медийное, а не политическое. Он не контролирует ни одну структуру внутри страны, не имеет связи с силовыми ведомствами, не обладает организационной сетью. Его призывы к армии «перейти на сторону народа» выглядят не как стратегия, а как лозунг, адресованный внешней аудитории.

В иранской реальности такие обращения воспринимаются либо с иронией, либо с раздражением. Власть в Иране не рушится от твитов и видеообращений. Она меняется либо через внутренние элитные трансформации, либо через длительное социальное давление, исходящее изнутри. Фигура, находящаяся в эмиграции и лишенная контакта с реальной политической тканью страны, не может стать триггером этих процессов.

Тем не менее, Пехлеви остается востребованным, но не в Иране, а за его пределами. Для США и Израиля он удобен как символическая альтернатива режиму аятолл. Его образ легко встраивается в западный нарратив: светский, проамериканский, антиисламский, предсказуемый. Его визиты в Израиль, контакты с американскими политиками и участие в международных форумах лишь подчеркивают эту роль.

Однако именно эта внешняя поддержка делает его еще менее легитимным внутри страны. В иранском политическом сознании тесная связь с США и Израилем — не плюс, а серьезный минус. Историческая память о вмешательстве Запада, о перевороте 1953 года и о роли США в поддержке шахского режима по-прежнему жива. Пехлеви в этом контексте воспринимается не как национальный лидер, а как проект внешнего происхождения.

Западные дискуссии о будущем Ирана часто страдают одним и тем же изъяном — подменой реальности удобными символами. Вместо сложного анализа внутренних процессов предлагается простая фигура «наследника», способного якобы объединить страну и повести ее к демократии. Это интеллектуально ленивый подход, игнорирующий специфику иранского общества, его травмы, противоречия и структуру власти.

Реальные изменения в Иране, если они произойдут, будут результатом внутренних процессов, а не возвращения эмигрантской династии. Они будут болезненными, неоднозначными и, скорее всего, не впишутся в западные ожидания. Проект Пехлеви в этом смысле — не путь к трансформации, а попытка навязать Ирану готовую форму, не имеющую социальной опоры.

З.РАСУЛЗАДЕ